– НИЧЕГО НЕ
ХОЧУ. НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТАК БЫЛО. ПОЧЕМУ ОН УМЕР? ПОЧЕМУ БОГ НЕ ОТБЕРЕГ! КАКОГО
ХРЕНА ТАК НАДО БЫЛО УМИРАТЬ. НЕ ХОЧУ! ВОДКИ МНЕ! ВОДКИ! К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ ВСЕ
ВАШИ РАЗГОВОРЫ ПРО ЖИЗНЬ! ПРО СМЕРТЬ! ПРО СМЕРТЬ ВСЕ ВАШИ РАЗГОВОРЫ!...
ХАЛИКОВ, ЗАТКНИСЬ, ТЫ, ПАСКУДА! ПОШЕЛ ТЫ СО СВОЕЙ ДЕМАГОГИЕЙ! ТЫ КОГО ХОРОНИЛ!?
ТЫ КАКОГО–НИБУДЬ ПО–НАСТОЯЩЕМУ ХОРОНИЛ? ТЫ ХОРОНИЛ, Я ТЕБЯ СПРАШИВАЮ!? – Леха
вздымался из-под лавочки, перевернул лавочку, потянулся голый, толстопузый,
волосатозадый через весь стол, за грудь Хакимыча схватить хотел, но грудь
скользкая, схватиться не за что, руки соскользнули, Захаров повалился на стол,
стол чуть было не перевернулся, удержали Юрич с Мягковым. – ВОДКИ МНЕ! – падая
уже, ревел Захаров, – ВОДКИ МНЕ! ХАКИМЫЧ, ПАСКУДА, МОЛЧИ! МОЛЧИ, ПАСКУДА, ТЫ
НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ, ТОЛСТАЯ ТАТАРСКАЯ ТВАРЬ! ВОДКИ МНЕ! ВОДКИ ХАКИМЫЧУ! ПАСКУДА!
ПОДНИМИТЕ МЕНЯ! ПОДНИМИТЕ…
Когда долго не спится, от бессонного безделия начинаешь неосознанно изучать строение системы собственного мироздания... *** Вчера у
железнодорожных касс из телефона-автомата аккуратно, никого не обижая,
с кодом, как полагается, набрал номер своего московского друга. Гудков
не дождался. Сквозь скрежет трубка соразмеренно произнесла неприятным
мужским баритоном: «Болван, не звони больше» и замерла. Повесил трубку
на рычаг, поежился от декабрьской прохлады, утонул в ознобе и побрел
дальше. В Москве бананы можно купить даже под утро. В Саранске скоро Новый год. Новый год будет или Новый год был? Новый год будет. Скоро!!!
- Давайте играть в догонялки. Ты будешь жирафом, ты - стрекозой, ты - северным сиянием, ты - ежиком... - Ежики тихо бегают, я буду оползнем. - Нет, оползнем будет он. - Тогда я проиграю. - Не проиграешь: в моих догонялках не надо никого догонять... - Тогда зачем бегать? - И бегать не надо. - Тогда зачем играть? - И играть, в общем-то, не надо. Из разговора в трамвае.
Желая что-нибудь
делать, Патриарх собрался посмотреть вверх . Собирался долго, но
безрезультатно: посмотрел вверх не собравшись… Ностальгия подкатила к
сердцу, сердце еще немного поколотилось и, от напора щемящего чувства,
задумалось. Запрокинутым, с задуманным ностальгией сердцем, сидел
Патриарх вечность. Глядя, как выбиваются из-под крышки, съехавшей на
половину, облака… - Высоковато…-
протяжно отговорилась вечность патриарховым голосом. Патриарх,
оставаясь запрокинутым и задумчивым, встал, но высоковато оставалось по
прежнему. – Вот почему я упал? – догадываясь спросил Патриарх самого
себя, но сам себя не ответил. - Чего
уставился? Завтра утренник … - по-детски проговорило в районе
патриархова паха. – А у нас ничего не готово. Давай же хоть елку
нарядим. Патриарх поглядел
вниз. Говорило не в самом районе паха. Не далеко от… у Патриарха
самодостаточно отвисла челюсть… пьяный вдрызг мальчуган - беловолосый,
веснушчатый, совсем голенький, лет семи - лыбился его ширинке, пытаясь
высвободить руками пластмассовую крышку из пол-литровки “Мадеры”. У рук
слушаться не получалось; Патриарху, придерживающему усилием воли
челюсть от опадания на земь, даже жалковато мальчугана стало.
Пошатнувшись, культмассовик вхватился в пряжку. С ремнем пряжка стоила
полтинник, без ремня не продавалась… - А где елка? – Патриарху всегда многое хотелось знать. А был он толст, высоковат и с бородой. - А – а – а … - массовик - затейник тянул “а-а-а” усерднее, чем пробку. - Тогда я с тобой останусь. Упал замертво, от чего по стенам зашуршали плакаты. Упал, но бутылки из рук не выпустил.
- Простите, Вы
зачем презерватив на голову надели? – с этого полу риторического
вопроса профессор Тредиаковский начал беседу с новеньким… Два санитара, по
предписанию Владимира Вольфовича дежурившие в палате, потягивали в
себя, боясь задохнуться от спазм смеха: больной выглядел для них
придурком на все 100. Петру Андреевичу не улыбалось.
Остановились. - Вот... -
жених скрипнул калиткой. Все втеснились в периметр серебреной изгороди. Молодой
было не по себе: гости в столовой ждут их; она на могиле ждет, что будет делать
ее теперь уже муж.
- Доктор, Вы самый реальный и самый достаточный человек, которого я когда-либо встречал. Но мне Вас жаль. Во что же Вы верите? - В свое существование. - А в мое? - И в Ваше. - Я Ван Гог? - Нет. Обыкновенный человек. - Какой? (жена, боязливо) - Ваня. (Ван Гог опять за графин) - Молчи, Маня! (жена) - Я не Маня. Я - Клавдия. (доктор) - Она Клавдия. - Откуда знаете? - Она сказала? - А я Вам говорю, что я Ван Гог, Вы почему меня не знаете? - Вы – пациент? - А она, получается, жена пациента. - Позвольте мне решать… (Ван Гог) - А Вас я вообще не спрашиваю. Я Вас не знаю. - Я - доктор. - Почему я должен этому верить? - Потому что я говорю… - Позвольте мне решать…
Они все-таки напали. Эти зеленые… так и хочется сказать «твари», но язык не поворачивается… все-таки напали на нас. Напали столь же молниеносно, как и неожиданно. Напали на всех сразу и за считанные месяцы свели численность человечества с пяти, сколько там было, миллиардов, до жалкой горстки, думаю, миллионов в сто пятьдесят, в сто семьдесят. Уже стали «зелеными» сплошь вся Америка, Китай, частично Африка, позеленела почти окончательно вся Европа и Гринландия. Ну, Гринландии сам Бог велел быть зеленой, но Китай!
А в свободное от основной работы время он ходит по воде и, чтобы не потерять спортивную форму,время от времени останавливает свою машину где-нибудь за городом, садится на траву возле открытой дверцы, смотрит на небо и разгоняет облака.
· 
